Астральное тело-1, Скоморох или Начало Магии

Соло Всеслав

В первом романе Магической Эпопеи «Астральное тело» действует астральная шайка. Множество уникальных сцен. Главный герой, Сергей Истина, осваивает Высшую Магию посредством своих учителей, собственного опыта, умеет покидать свое земное тело.

Книга рассчитана на широкий круг читателей и профессионалов экстрасенсорики, тонкой энергетики в Объеме Высшей Магии.

Каждый человек после смерти покидает свое физическое тело, но не каждый сможет осознать себя после своей кончины и в какой-то мере не умереть, не раствориться в просторах тонкого, астрального мира, ибо подавляющее большинство сущностей сотканы из одержаний, из присвоения, принятия извне: чувств, эмоций, ощущений, идей, мыслительных троп и др.

И все это, как и земное тело, как и те предметы, что окружали его, человека, придется оставить, и в таком полубезумном состоянии только личного, своего неповторимого сущность неминуемо снова рождается, потому что не ведает осознания себя, она приходит в новом воплощении на Землю.

Умереть, зная, что такое смерть, умереть осознанно, имея опыт смерти при жизни — это первое прикосновение к бессмертию и в большинстве случаев — не возвращение более на Землю, на физический план в новой инкарнации, а устремленность в обладании знаниями к Божественному Началу, ко все большей развертке своего Космического Сознания, к овладению, к осознанию такового.

«Астральное тело» — это целая эпопея романов, основанная на Первичном Вселенском Знании Священной Книги Тота.

Через романную форму, художественную форму здесь дается теория и практические упражнения по Высшей Магии, образ жизни астральщика, путь.

Каждый читатель, если внимателен и устремлен — может научиться летать, стать летающим человеком Новейшей Эры — Эры Космического Сознания, посвятить себя Шамбале — Стране Богов.

КНИГА ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАЧАЛОСЬ

МЕРТВЕЦ

Я вскочил с дивана полусонный, внезапно потяжелел всем телом и ощутил высоту пятого этажа. Казалось, что моя крохотная комната и весь крупнопанельный дом сейчас вот-вот растворятся в июльской ночи и я упаду на землю. Несколько секунд я стоял и пошатывался на месте. Потом сделал два стремительных шага к распахнутому окну и оторопел.

На уровне живота в меня в одно мгновение вонзилась ослепительная лента молнии. Обдало прохладой…

Через минуту облепившее меня светоносное облако отплыло в сторону и рассеялось.

Прямо от моего подоконника, улетая в ночную глубину, начиналась прозрачная радуга. Она напоминала тонкую, довольно широкую и разноцветную полосу из хрусталя, на ощупь жесткую, но покрытую невидимой воздушной мягкостью, и была холодна, как снег. Моя ладонь озябла, пальцы покрылись инеем, и я отдернул руку. Вдруг мои глаза как бы совершенно самостоятельно от тела медленно поплыли в нескольких сантиметрах над радугой в сторону кладбища. Радуга вдалеке зависла низко над ним.

Невероятными усилиями я заставил себя оглянуться и увидел позади себя, в черном квадрате окна, силуэт человека, замершего, как манекен. В этом манекене я узнал очертания своей фигуры.

НОЧЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Неожиданно утреннюю тишину в квартире пронзительно подчеркнул звонок в прихожей. Я смахнул с себя простыню, вскочил с дивана и быстро натянул спортивные штаны. Босой и без рубашки, я приоткрыл входную дверь на себя и одним глазом выглянул на лестничную площадку: на пороге стояла соседка Вика. Я открыл дверь пошире и вышагнул из-за нее целиком.

— Ты что, еще спишь?! — заулыбавшись и прихихикнув, спросила Вика, окинув меня с головы до ног изумленным взглядом.

— Здорово… Проходи… — буркнул я и распахнул дверь настежь. Вика шмыгнула в прихожую и заговорила быстро, словно оправдываясь, снимая ловкими движениями руки босоножки:

— Твоя мама уже минут двадцать как ушла на работу, я видела ее с балкона… Вот я и подумала, что ты, по крайней мере, уже не спишь.

Одной рукой я протирал слипающиеся глазах, другой — показал Вике в сторону моей комнаты, приглашая ее пройти. Она поняла без слов, привыкшая к моим причудам. Я захлопнул входную дверь. Уже из моей комнаты Вика, видимо, как всегда усевшись на диван, заговорила спокойнее, с расстановками:

КЛАДБИЩЕ

Лежа на диване, я закрыл глаза и совершенно неожиданно для себя стал вспоминать события трехдневной давности…

Могила была еще совсем свежая. Из-за громадных венков выглядывала табличка с фотографией нового покойника. Надпись на табличке гласила: «Незнамышев Валерий Геннадьевич 1970–1988 гг.» Бумажные цветы перешептывались на догоравшем ветерке вечера. Они шелестели, словно высушенные под солнцем. Я неторопливо проходил мимо, осторожно шагая по узкой ветвистой тропе между могил, и невольно посматривал на фотографию Незнамышева. Казалось, с какой-то безысходностью «осматривается» покойник вокруг… Повсюду теснились накренившиеся в разные стороны кресты, словно некогда расшатанные сумасшедшими ветрами. Послышался громкий шорох в глубине кладбища. Точно огрызнувшись на кого-то, протяжно и злобно вскрикнула ворона. Она встрепенулась в небо и, бесшумно пролетев почти над моей головой словно черная тряпка, упала за высокий и сучковатый куст сирени напротив… Я посмотрел ей вслед, огляделся по сторонам и, смахнув ладонью засохший комок грязи с почерневшей доски, присел на теплую от солнышка деревянную лавку у могилы друга…

За много покойных лет уставший смотреть в одну точку со своей фотографии, он глядел так, словно больше не узнавал меня. Я уже давно не был здесь. Но было похоже, что он не узнавал не только меня, но и весь окружающий мир. Он забыл все и навсегда…

Фотографии у меня часто вызывают определенный размах сомнений и рассуждений. Сомнений — нужны ли они; рассуждений — если да, то зачем? Вот и Саша, друг, знал ли он тогда, когда фотографировался, а я помню тот день, что он смотрит не просто в объектив фотоаппарата, а на это печальное кладбище?..

И так, немного порассуждав про себя, я внутренне умолк и просидел минут пять в кромешной тишине ни о чем не думая. Все вокруг молчало: могилы, фотографии покойников, кресты. Глухонемое пространство обступало меня.

ПИСЬМО

«Привет, Москва!

Здравствуй, товарищ Юра! Как у тебя дела? Как литинститут? Ты знаешь, я все чаще перестаю жалеть, что не поступил…

Сейчас работаю на окраине города, директором небольшого кинотеатра. Кинотеатр сиротливо ютится на крохотной площади — напротив конечной остановки троллейбуса номер девять. Вокруг площади, за разношерстными заборами, зеленеют фруктовые деревья, а среди них гнездятся густо облепленные солнечными зайчиками одноэтажные дома частного сектора. Все это называется — «Лесной поселок»…

Мой кинотеатр в два этажа: на первом — кабинет директора, большое и малое фойе, касса, гардероб, зрительный зал на двести мест и туалеты; на втором — кинопроекционная, две подсобных комнаты для работы со зрителем и библиотека бетонного завода, что расположен неподалеку. В библиотеке с десяток тысяч довольно потрепанных и пыльных книг, ее посещают в основном дети и старики. А вот маленькую, с бегающими колючими глазами библиотекаршу часто посещает подруга, лет на двадцать младше ее.

Если какому-нибудь пытливому кинорежиссеру или киносценаристу захотелось бы узнать об истинной популярности своего фильма в провинциальном, так сказать, масштабе, то ему лучше всего было бы посетить мой кинотеатр, разумеется, после того, как его фильм откатается на центральных экранах города и наконец начнет демонстрироваться у меня, а это — через три-четыре месяца. Как правило, если это плохой фильм, то на сеансах — одни завсегдатаи: наркоманы, проститутки, пьяницы, бездельники и просто хулиганы. Хороший фильм, — аншлаг в зрительном зале и начальствующие и подхалимные голоса из трубки телефона на моем рабочем столе по поводу билетиков.

КАТАСТРОФА

Я находился в своем рабочем кабинете. Тишине не сиделось на месте: она поскрипывала ножками стула, отшаркивалась от моих подошв и деловито шелестела бумагами. Запечатанное письмо в Москву я отложил в сторону. Солнечный зайчик, лежавший на столе, словно прищемил конверт к черной полировке. Я откинулся на спинку стула и немного посидел так, ни о чем не думая.

И тут тишина в кабинете побледнела и грозно ощетинилась. Несомненно, на площади извергал монолитный шум шквал автомобильных сигналов. Любопытствуя, я покинул кабинет, напрямик прошел малое фойе и торопливо вышел из кинотеатра на обшарпанную солнцем площадь.

Будто цветочная гирлянда из гудящих свадебных машин окольцевала площадь. Вокруг жениха и невесты суетливо густела толпа родственников и гостей, просто зевак и любопытных.

Какая-то неведомая сила сдвинула меня с места и потащила к толпе. Уже через минуту эта сила вытолкнула меня в спину в пяти метрах от главных виновников торжества и моего беспокойства.

Мой взгляд отметил жениха только лишь как черное пятно. Девушка в белом кружевном платье и фате выглядела очаровательной невестой!.. Курносая, голубоглазая, высокий умный лоб, длинные вьющиеся волосы!.. Наши взгляды столкнулись, и она, как мне показалось, кокетливо улыбнулась в мою сторону, но лучше бы она этого не делала, потому что я сразу же узнал ее! Кто-то из ее подруг стал поправлять ей фату, и девушка на какое-то мгновение отвернулась в другую сторону.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРОДОЛЖЕНИЕ

УТРО

Будильник затрещал, возвещая о наступлении десяти часов утра. Я опомнился ото сна, крепко потянулся и зевнул, продолжая лежать на диване. Мое тело было укутано одеялом, моя голова лежала наполовину утонувшая в теплой подушке, мне не хотелось вставать с постели сразу. Надо было себя подготовить: сосредоточиться в ласковых объятиях лени, потом, усилием воли, оттолкнуть от себя маятник ночи и, пока он откачнулся в сторону, успеть вскочить с постели до его возвращения и выглянуть в распахнутое окно, освежиться! И потом долго выковыривать солнечные соринки из глаз…

Но я продолжал лежать. Мне о вчерашнем думалось: я читал и перечитывал про себя остатки вчерашних мыслей и впечатлений и беззвучно шевелил губами, не открывая глаз…

«Мистика — это все-таки наука, — думалось мне. — И я начинаю верить в это… Саша показал мне, как они живут. Он приходил ко мне по радуге совершенно реально; если это так, — значит, он в какой-то иной, другой форме, а значит — смерти нет… И Бога тоже нет?.. «Но есть что-то вроде него…» А что?.. Что «вроде него»?.. А может, это был просто сон, в самом деле? Да, но тогда Наташа!.. Ведь я познакомился с ней там, возле хижин, а она узнала меня здесь, в реальном мире, на следующий же день… Собственно говоря, а где «там» я с ней познакомился?.. На том свете, что ль?.. Гм… Что-то звучит уж больно по-старушечьи… Все окончательно перепутывается у меня в голове. Логика и здравый смысл — дети, играющие за высоким забором!.. Наивно, да и только!.. Что же там, за высоким забором?.. Великий Астрал… Знакомое слово… Где я его встречал?.. Ах да! «Возрожден ли мистицизм?», об «Астрале» там упомянулось… и рассказ… Интересный рассказ о любви я прочел вчера, то есть, читал вчера на ночь и, по-моему, уснул. Не помню, — дочитал ли?.. Интересно, я нищий без любви или богач?.. Как все-таки мерзко выглядит человек, отнимающий любовь у другого человека — насильно!..

Аня… Вчера я познакомился с Аней. Она, честно говоря, поразила меня. Ее рассуждения и взгляды… Они… Они меня заставляют думать…

Двоюродный дед был колдун!.. Наверное, он живет где-то там, в хижинах… Повидаться бы с ним. Я его никогда не видел, но, кажется, что мы бы узнали друг друга. Тьфу! Так можно и договориться!.. Ну, все. Пора вставать, — начну заниматься йогой!..»

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

Директорам, конечно, может быть, не всем, но многим, хотя бы иногда можно и нужно какие-то из служебных обязанностей прогуливать! Но прогуливать как школьникам, перерешавшим классные задачи на два дня вперед…

На работу я попал к двум часам дня. Я появился в кинотеатре, как если бы я посетил Дом кино, но я просмотр кинофильмов прогулял, и это было замечательно!

Директор не укладывается в понятии определенного часового рабочего дня, а скорее всего, директор укладывается в понятия — опережение, запас, направление… и другое…

Директор обязан уметь сегодня за целый день сделать одно с виду, может, очень маленькое дело, пусть даже пустячное, но дело, которое протолкнет завтра кучу больших и объемных служебных дел… Не проходите мимо такого дела, директора! Бросьте все, оставьте всех, и вы выполните это маленькое дело, пусть даже личное, и вы добудете, пусть даже за целый день, но не даром прожитый, самое главное, что может пригодиться на долгие дни потом — настроение!

По секрету сказать, попасть на просмотр новых кинофильмов мне удалось еще неделю назад, конечно в ущерб личному времени, с группой профсоюзных лидеров города. Но зато, как оно, это потраченное, но сохраненное личное время понадобилось мне сегодня утром! Я боготворю подобные переносы! Это есть не что иное, как творчество жизни. Людей, живущих так — двадцать четыре часа в сутки, — я назвал бы поэтами жизни… И как жаль, что я, да и многие мы, — редко бываем такими организованно-свободными!.. Это своеобразная гармония, музыка. Сотворение судьбы собственными руками…

ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА

— Ну, как? — спросила Аня, когда мы вышли из Дворца культуры.

— Неплохо, — ответил я. — Думаю, что парткому понравится.

— Господи, как же я устала от этих репетиций! Хочется отдохнуть…

— Пойдем что-нибудь выпьем в летнем кафе, — предложил я. Аня посмотрела на часы:

— У меня в запасе только один час.

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ

«Здравствуй, Сергей!

Вот наконец-то пишу тебе…

Жаль… все-таки очень жаль, что ты не поступил. Помнишь, на абитуре — сидели-гадали по ночам — кто поступит?

Вот теперь все, ясно…

Да, тебе все-таки нужно было, конечно, поступить — все же образование — есть образование. Хотя, все зависит в первую очередь от самого человека… Это тоже верно…

АЛКОГОЛИК

Я шел из кинопроката грустным, в кинотеатр ехать не хотелось, и я медленно пересекал осенний парк. Ярко-желтые листья вспыльчиво шуршали по асфальту аллеи, шарахались прочь от моих ног. Я пришел на закравшуюся под нависший козырек кустарника скамейку и, словно обняв ее за широкие плечи, раскинул руки в стороны. Всем телом облегченно откинулся я на деревянную спинку и зажмурился…

На улице еще было довольно тепло, но уже ощущался едва уловимый запах изморози. Чувствовалась и скрыто переживалась неотступность приближения зимы, как чувствовалась и переживалась неотступность приближения моей встречи с Наташей…

После того моего единственного посещения Наташи в больнице я больше ее не видел. Недавно через уборщицу я узнал, что Наташа выписалась домой. Но как мне теперь с ней свидеться? Не забыла ли она меня, да и нужен ли я ей?… Если бы не этот непредвиденный карантин в больнице! Сколько же я раз хаживал взад и вперед под окном ее палаты. А потом замотало меня. Мир вокруг, действительно, словно взбесился! Все мешает и злит, норовит вывести из себя, из духовного равновесия…

Однако я определенно сознаю, что Наташа, как и я, тоже полна ожидания встречи.

Вика все чаще приходила ко мне домой, и мы проводили утренние часы с нею в постели. Но все же я не забывал о Наташе, она неотступно присутствовала в моем сознании. И совесть все чаще заедала меня: я не хотел потерять Вику, но я не мог и забыть Наташу! Случалось, что я неожиданно ускользал от Викиной ласки, взамен говорил какую-то чепуху, ссылался на плохое настроение или на торопливость каких-нибудь служебных обстоятельств, требующих моего безотлагательного присутствия.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

И ВОТ…

В ГОСТЯХ

Дом 33 по улице Ленина… Я поднялся на второй этаж и тут же поморщился: нет ничего противнее запаха сырого белья перемешанного с запахом борща! Общежитие…

Изо всех щелей на меня обрушились стуки, крики, хохот. Вот и комната 22. Она оказалась в самом конце коридора. Я торопливо постучал в белую замусоленную дверь, мне хотелось поскорее скрыться за этой дверью. Я до ужаса ненавижу общежития! Я всегда избегаю долго в них находиться. Все общежития у меня ассоциируются с какой-то заразой, уж лучше снимать квартиру… Общежитие — это же унижение, уничтожение самостоятельности, творчества и человеческой личности! Здесь как нигде и никогда к тебе лезут изо всех щелей, и ты можешь лезть в каждую щель, и попробуй только закрой свою щель, не пусти! Ты станешь уже не общим, и тогда… Ты сам уйдешь из общежития… Но это еще полбеды! Из общежития можно уйти… А вот если целая страна является общежитием?! Планета?

Как назло, мне не открывали. Пришлось постучать еще и еще раз. Я прислушался: за дверью послышалось то ли шарканье, то ли возня… Я не выдержал и крикнул прямо в дверь:

— Саша, Корщиков! Это я — Сережа, Истина, вчерашний знакомый, — и я снова прислушался.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, послышался голос Корщикова:

ЗЕК

От Корщикова я возвращался очень поздно. Уже было далеко за одиннадцать, когда я сел в троллейбус. В салоне находилось десятка полтора человек. Все сидели. Я закомпостировал талон и уселся к окну напротив средней двери. Колеса, как резиновые мячи, жестко пружинили на многочисленных выдолбинах когда-то заасфальтированного узенького переулка. Троллейбус раскачивался на ходу и гремел всем своим железным телом. Вдруг мой взгляд обнаружил знакомое для меня лицо сидящего впереди пассажира. Я его сразу же узнал. Правда, узнал чисто визуально, имя не помнил. Это был парень лет тридцати, коротко подстриженный и, по-моему, слегка навеселе. Он сидел полубоком.

Настроение у меня было великолепное. Я ощущал его всем телом. Я не мог удержаться, и мое лицо осветилось улыбкой. И дернуло же меня!

— Что ты улыбаешься? — обратился он ко мне и полностью развернулся через плечо в мою сторону лицом так, что чирканул своим носом меня по щеке.

Я не придал этому значения, немного подался назад, пристально рассматривая парня.

— Привет, — сказал я совершенно беззаботно.

ВЕДЬМА

В этот день я задержался, как это нередко бывает, весьма надолго в кинотеатре. Давно закончился последний сеанс, и все работники разошлись по домам. А мне было приятно просто посидеть в своем рабочем кабинете, просто понаходиться в нем при свете неяркого ночника, подумать, поразмышлять.

Приходят такие моменты, когда хочется побыть в более масштабном одиночестве, чем твоя квартира, где и за стенкой и под полом — люди, и это призрачное одиночество больше расшатывает нервы, нежели очищает и устремляет тебя…

В этот ночной час даже на улице в беседках кинотеатра за вьющимся диким виноградом все умолкло. Через открытую форточку была слышна тишина этих беседок…

Я долго сидел и вдумчиво наслаждался светом ночника, причудливо преобразившим кабинет. Потом я встал с кресла, вышел из-за стола, чтобы немного походить по кабинету. Все-таки мне нравилось находиться совершенно одному в большом здании с онемевшими комнатами. Это ощущение пространственной пустоты, целого двухэтажного здания, позволяло мне дышать и мыслить свободно. Ведь случись так, что сейчас в какой-нибудь из комнат кинотеатра присутствовал бы еще кто-нибудь — я об этом бы знал!.. Он словно заноза бы мешал мне в моем одиночестве.

Часто мы думаем, что ушли в одиночество, вроде бы и в самом деле пространственно — одни, но даже если о нас в это время кто-то усиленно думает или просто вспомнил о нас на миг, — это уже не одиночество! Мы чувствуем все! Каждое прикосновение чужой мысли к нам. Вот почему нам бывает ни с того ни с сего как-то странно не по себе, так неопределенно, неизвестно почему — нехорошо. И хочется просить всех на свете: не думайте обо мне, не мешайте мне жить.

ВИЗИТ

Где-то часов около двенадцати следующего дня я стремительно вошел в библиотеку на втором этаже кинотеатра. Зоя Карловна сидела за своим рабочим столом и рылась в ящике с картотекой.

— Здравствуйте, — строго произнес я.

— Здравствуйте, Сергей Александрович! — проговорила библиотекарь, вскочила со стула и подбежала ко мне, усердно потирая руки.

Я недоверчиво покосился на Зою Карловну, но улыбнулся.

— Давайте выпьем чаю? — предложила она.

РЕАЛЬНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ

Все больше я начинал верить в мистику, — все большее вокруг становилось таинственным. Да оно так и бывает на свете! Чем больше рисуешь, тем четче вырисовываешься ты сам. Мне порою даже кажется, что еще надо разобраться кто кого рисует: художник картину или картина художника! Мы воображаем или же мы являемся частью воображения? А самое главное, где граница между воображаемым и реальным? И если эта граница существует, то кто же является пограничниками, как не мы сами! И все же граница есть. Она является реальностью, хотя бы потому, что в мире существует любовь.

Да, именно любовь прорывается через границы наши и отыскивает свое повторение по обе стороны этих границ!

Спросите влюбленного: что с ним? Этот несчастный ответит вам: я люблю!

Итак, кого или что он, влюбленный, полюбил? Он полюбил воплощение своего вкуса! И физическое и духовное воплощение в каком-то определенном лице или деле. Он полюбил свои представления, свой образ, свои, найденные воочию, устремления, свою желанную ласку, свои взаимоотношения, а значит он полюбил себя, прежде всего! Он встретил, обрел себя, замкнул себя на себе самом в какой-то отдельности своей или же объемно, во всем.

А что же это значит: замкнуть себя на себя самого? Великолепное слово, полностью отвечающее этому состоянию — эгоизм! Да! А что здесь плохого?.. Высшая степень эгоизма — одиночество… влюбленный, точнее эгоист, ну, вобщем, человек, открывший в себе себя, часто больше не нуждается в очевидном, реальном объекте своей любви. Он с простодушной легкостью восклицает: «Как дай Вам Бог любимой быть другим!»

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПРИКОСНОВЕНИЕ

СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Хорошо быть ветром! Летишь где угодно, что подвластно силе твоей пронизываешь, преодолеваешь, что не подвластно тебе — обтекаешь или проходишь стороной, не задумываясь…

Если бы я отвечал на вопрос, в чем различие между свободным ветром и человеком, то я непременно ответил бы так: человек может иметь свое мнение, может как-то относиться к своему продвижению в пространстве, как с помощью мысли, так и помощью тела. Другими словами: человеку свойственно оценивать, даже направлять, планировать движения тела и мысли, человеку свойственно желание самого движения и оценка его — семь раз отмерь — один раз отрежь! Эта пословица — ошейник для дураков! Здесь и запрятан секрет глупости человека, да и человека ли?! Но здесь двоякость: может ли человек называться человеком, если он закомплексован и не свободен, как ветер; и может ли человек называться человеком, если он свободен, как ветер, а значит — бессмыслен?!

Только Человек-Ветер, человек, который совершенно не оценивает движения мысли и тела! Да здравствует он!

Да, но только не каждому, кто сказал «я», можно давать оружие! А Человек-Ветер — это огромное оружие, непревзойденное на Земле, оно не имеет аналогов на планете!

Именно, Человек-Ветер, а не просто — ветер, или просто — человек!

СИСТЕМА ДОЛЛАНСКОГО

К Долланскому я направился вместе с Викой. Мы вышли из автобуса на Комсомольской площади. Как меня предупредили, занятия являлись неофициальными. Мы устремились отыскивать в районе частного сектора заветный конспиративный дом. Еще не было и шести часов, а на улице уже сгущалось и темнело фиолетовое пространство.

Я твердо шел и курил, я знал, зачем я иду. Вика семенила рядом, она постоянно поскальзывалась и потому придерживалась за мою руку.

— Ой мамочка!.. Ой, Господи!.. Ой, Сережа, держи, держи меня!.. выкрикивала она, и я ловил ее на руки, обласкивал, и мы снова шли дальше.

В довольно сухом тексте записки, которую написал мне Иван в качестве сопровождения, содержалась не только рекомендация Долланскому человека по имени Сергей Истина, но и была, в самом конце, коротенькая приписка: разрешалось мне взять с собою, для поддержания компании, одного хорошо знакомого мне человека, и не более!

Вскоре черные пунктиры ледяных катков, по которым с разбега прокатывалась Вика, увлекая меня под руку за собою, привели нас к дому № 105. Я навалился плечом на деревянную калитку, и мне удалось сдвинуть ее внутрь. Мы с Викой оказались в довольно узеньком дворе: в самом конце его желтело электрическим светом небольшое окошко, оно горело среди посмуглевшей фиолетовой тишины вечера…

БУРЕЛОМ

На следующее утро я направился на работу. В свободно дрейфующем настроении, не обращая внимания на уныло раскачивающихся пассажиров троллейбуса, я, все еще ощущая ветреный ореол вокруг себя, привычно вышел на конечной «Лесного поселка». После вчерашнего выходного дня я чувствовал себя хорошо. На площади, напротив моего кинотеатра, прямо на остановке стояла парочка, парень лет двадцати пяти и девочка лет шестнадцати. По всей вероятности девочка вышла провожать парня на троллейбус. Оба они были изрядно пьяны. Парень был одет по-зимнему, а девочка, видимо, жила недалеко, совсем рядом. На ней были красные полусапожки на голые ноги, белое короткое платице и легкая куртка нараспашку. Девочка то и дело подтягивалась на цыпочках, ухватив парня за шею, жадно целуя его в губы. Я незаметно для себя приостановился. Многие, вышедшие из троллейбуса пассажиры, тоже приостановились. Парень грубо обшаривал груди у девочки. Он залезал обеими руками под ее платье, и его руки крепко прижимали девочку, а она будто пыталась слабенько вырваться из его рук.

— Проститутка! — выкрикнула и отплюнулась толстая бабка.

— Надо милицию вызвать, — начала убеждать толпу солидная женщина лет пятидесяти.

Все женщины переговаривались и спорили между собою, только несколько мужчин даже будто одобрительно обменивались улыбками и короткими репликами.

— Ну, дает!

АЛЕФ

Давно я уже отпечатал Священную Книгу Тота, но долгое время не решался приступить к ее изучению. Я прочел только предисловие и Введение. Сражу же после промывки фотографии этой таинственной книги раскладывались по всему полу моей комнаты на газетах для сушки. Я брал по одной, еще влажной, фотографии и читал.

Остановившись на Первом Аркане, я понял, что нуждаюсь в осмыслении, и я отложил книгу до того момента, когда почувствую внутреннюю сосредоточенность, готовность к ее восприятию.

Теперь я, неожиданно для себя, вытащил запрятанные среди старых книг моей домашней библиотеки две стопки переплетенных фотографий, открыл первую и прочел с начала до конца — все пять параграфов Первого Аркана: «О Божестве Абсолютном; О Божестве Творящем, Его Триединстве и Божественном Тернере; О Мировом Активном Начале; О Воле и Вере; О Человеке совершенном и Иероглифе Аркана Первом».

Одного раза мне показалось мало, и я прочел все параграфы еще и еще раз.

Для того, чтобы лучше усвоить, ближе ознакомиться с материалом, я попробовал набросать своеобразный конспект-размышление на темы параграфов Первого Аркана.

ПОЗВОНОЧНИК

— Ива-ан! — отчаянно выкрикнул я.

Оказалось, что я стоял в небольшой квадратной комнате. В ней было все, абсолютно все черного цвета. Даже штора, за которой я предполагал окно, тоже была из черного бархата. Этот бархат, и стены вокруг, и потолок, и пол, — все имело какую-то пространственную, космическую глубину для взгляда, и вместе с тем я ощущал, именно ощущал, а не созерцал, что стены, и пол, и потолок, и штора все же являлись таковыми.

Невероятно, но я будто бы парил в безграничном пространстве квадратной комнаты, хотя и чувствовал опору под ногами, и мог прикоснуться к стенам. Только штору отодвигать я не решался.

В комнате царил неведомо откуда непонятный свет. Словно светилось само пространство и мне было почему-то необъяснимо, но страшно, жутко находиться здесь одному. Это был страх предчувствия.

Вдруг стена, что находилась напротив черной бархатной шторы, вспыхнула гаммой самых ослепительных красок!

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПУТЬ

ВЫ ВЕРИТЕ В БОГА?

В тихом утреннем коридоре отделения милиции, ровно в девять часов по повестке, я постучался в комнату 9.

— Да!.. — отозвался чей-то бодрый голос за лакированной деревянной дверью.

Я шагнул в комнату.

В трех метрах от меня за столом у пришторенного окна сидел человек в штатском костюме, галстуке: на вид ему было лет сорок, жилисто-поджарый, какой-то уютный, во всем теле играет энергия, лицо длинное, отштрихованное несколькими морщинками, неприметный, подобных людей я встречаю очень часто, но быстро забываю.

— Можно? — спросил я.

КОВРИК

Вика жила со своей четырехлетней дочерью Оксаной в двухкомнатной квартире. С мужем она уже три года как разошлась, он так и не бросил наркоманить, и, кроме шприца, его мало что интересовало, а молоденькой женщине нужен был мужчина, его ласки и обязанности…

Помнится, еще когда Вика ходила в мелких подростках, я очень нравился ей, да и что говорить: она мне тоже!..

Как-то стройненькая, с проклюнувшейся грудкой девочка на полном серьезе попросила меня с нею прогуляться! Это и была соседка Вика… И я прошелся с нею до парка и обратно к нам во двор. Как же по-женски, еще тогда, она себя вела! Шла рядом важно, разговаривала медленно, как взрослая. В общем, воображала себя точь-в-точь как на свидании с любимым, как это демонстрируется в наивных кинофильмах…

Нет! Все-таки женщина — всегда женщина! У нее не бывает возраста! Наверное, не возрастом женщины отличаются друг от друга, а опытом, а может даже и не опытом вовсе, а чем-то иным, неуловимым, врожденным…

А еще, вспоминается, я встречался с одной девушкой, Галей Романенко. Сидел я как-то в обнимку у своего подъезда с Галей, а из подъезда выскочила Вика, озорная такая и веселая. Выскочила и тут же — насупилась, погрустнела, потому что увидела меня в обнимку с девушкой! Остановилась Вика и несколько секунд смотрела на меня, озлобленно, надменно, а потом…

НАПЛЫВ

Чем-то не тем занимаюсь я! Не так живу, не так думаю! Все хочу не так! Думаю остановить свои мысли. Отстраниться от мира, очертить себя… Хотя бы ненадолго это делать научиться!

Хорошо ли врать? Хорошо ли не врать? Как это все мне надоело! Все же расслаблюсь, поплыву не сопротивляясь, но и не растворяясь…

Я отправился вместе с Викой и ее маленькой дочерью в гости к моему давнишнему учителю по звездному искусству, Алексею Алексеевичу Михееву. Михеев редко пребывал дома. В основном его можно было застать в самодельной обсерватории, расположенной возле огромного кладбища на краю города. Туда мы все и направились. Некогда я сам строил телескопы: полировал зеркала, конструировал окуляры, помогал Михееву ремонтировать его обсерваторию: красил ее высокий железный корпус, крепил множество болтиков, сверлил дыры. Господи, как же это все давно было…

Михеев редко пребывал дома. В основном его можно было застать в самодельной обсерватории, расположенной возле огромного кладбища на краю города. Туда мы все и направились.

Некогда я сам строил телескопы: полировал зеркала, конструировал окуляры, помогал Михееву ремонтировать его обсерваторию: красил ее высокий железный корпус, крепил множество болтков, сверлил дыры.

ВОТ И СЕМЬЯ

— Наташа!.. Я не вижу тебя…

— Я рядом, совсем близко, протяни руку…

— Где?.. Где ты?.. — я ласково ощупывал воздух, но ничего не чувствовал и щурился.

— Вот моя рука, Сережа…

И тут, в своих ладонях, я ощутил мягкую тяжесть прозрачного пространства.

УРОКИ СОЗЕРЦАНИЯ

Пока мое в движенье тело: могу трусливым быть и смелым, могу один ходить, с толпой, — но только не самим собой!

Пока в движенье только я, с последней мысли острия, вспорхнув, — я к образам причислен, — тогда я только вижу мысли!

Пока мое в движенье тело — я нахожусь своем без дела!.. Бездвижно тело, — бытия простор! — В движенье только я!..

Карабкаются в гору мысли, — до неба дотянуться б им!.. Порой над пропастью зависнут, а там, внизу — бездонный дым. А там, внизу — простор безумства, без крыльев — смерть… Я так раним. По краю ходят мысли, чувства. Но только б не сорваться им!..

Осторожно — чувства пламенные… Суть надежно — чувства каменные! Их слагают только праведники, воздвигают, будто памятники! Безмятежно, все они вдалеке… Сердцу нежно и душа налегке!

КНИГА ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

ПОТОК

У окна общежитьевской комнаты литинститута, в тесноте медленного полумрака ночи ютились на скрипучих кухонных стульях двое: я и Юра Божив, мой друг и поэт. Красный светлячок сигареты плавно подлетал из пепельницы к моему лицу, на секунду вспыхивал ярче, опустошая полумрак, и снова опускался в пепельницу. Юра перебирал четки, продолжительно и однообразно мыча не разберешь что, но я понимал: Божив вымучивает кришнаитскую мантру. Шло время.

Наконец, я не выдержал: бессловесное пространство показалось мне неуютным, и я медленно заговорил, осторожно и напористо подыскивая слова.

— Какая же едкая штука! — сказал я, имея в виду исполнение мантры.

— Что? — переспросил меня Божив и тут же продолжил свое трудолюбивое бормотание.

— Ничего, — тоскливо произнес я и раздавил красного светлячка сигареты в пепельнице, — ты писал, что чтение мантры похоже на космический музыкальный инструмент.

ПРАВО В СИЛЕ?

Жил да был один счастливый человек, и все-то у него мирно и ладно укладывалось в жизни. Никто ему не мешал…

Однажды мимо его благодатного жилища проходил другой, хитрый человек. Откуда он, этот проходивший, был родом и куда шел, путь свой держал никто не знал. Одно только и значилось в его родословной бумаге, что прибыл он…

И вот захотелось этому прохожему человеку, хитрецу, остановиться на жительство в благодатном жилище счастливчика, ибо своего жилища хитрец не имел и строить не очень-то хотел…

Попросился он, и счастливчик приютил его у себя, приютил прихожанина, потому что жил он счастливо и нарушать свое благочувствование отказом в жительстве, дабы потом не помнить об этом злополучно, — не подумал.

Тут надо оговориться наперед о немаловажном обстоятельстве: счастливчик был очень сильным и крепким в телесах своих, а хитрец — совсем наоборот, народился хлипким, с масленым блеском в глазах.

В ПЛЕНУ АСТРАЛЬНОЙ ВЕРЫ

Астральный мир теперь для меня был такой же реальностью, как раньше являлся незыблемостью и несокрушимостью мир земли. Если прежде я тяжело искал выхода в Астрал, специально упражнялся в этом, вел особенный образ жизни моих чувств и мыслей, образов, и Астрал мне казался диковинкой, восторженно-сияющей новью впереди, в приближении своем: мечталось, воспитывалось астральное пространство, нарабатывалось во мне; то ныне я начинал забывать — что такое земной мир, неповторимости которого и прочности мне так не хватало!

Я усердно искал выхода, но теперь из Астрала в земной мир! Пока мне это не удавалось, да я еще и не знал, как это сделать, — надо было научиться!

Несостоятельность всех моих попыток вернуться в свое земное тело обнажилась до отвращения от этого действа и дошла до того, что я уже и не помышлял больше вернуться к этим опытам не иначе как через победу над коллективной волей астральной шайки Остапа Моисеевича, — ревностного обладателя, служителя темных сил.

Эта шайка являлась реальной силой, и я нуждался в обладании правом на эту силу.

Астральная шайка сделала своеобразную надпись на «заборе», и я поверил в нее и подчинился своему заключению в астральном мире добровольно: вне камеры и связанных рук.

ПОСЕЩЕНИЕ

Сабинушка, зябко поджав ножки, спала в соседней комнате на раскладушке. Наташа, медленно, на цыпочках мыла посуду на кухне…

Теперь у меня дома многое существенно изменилось: моя мама уступила свою комнату, а сама перебралась в мою спальню. В ту же, мамину, комнату перенесли и меня, точнее — мое земное тело, и уложили его на диван, и отгородили легкой разноцветно ширмой. Так и вышло — из одной маминой — две комнатки. В первой едва помещался диван с моим земным телом, в другой комнате среди остальной меблировки настороженно проживала моя таинственная семья: уже двухлетняя дочурка и Наташа, жена…

Вначале я приблизился как можно ближе к физическому плану, так притиснулся к его плотным красочным формам, что меня увидеть конечно нельзя было бы, но если бы кто-то, например, Наташа, вошел бы сейчас в комнату, он наверняка бы ощутил теплоту моего зависшего воображения здесь, посредине комнаты, возле Сабины.

Конечно, такая густота моих чувств значительно утяжеляла мое психическое равновесие, и теперь оно существенно походило на чисто земное состояние, состояние, когда человек может и выйти из-под собственного контроля, и натворить чего-либо такого, в чем он потом будет раскаиваться и сожалеть. Но ничего поделать было нельзя, ибо лишь в таком астральном сгустке, состоянии утяжеления, концентрации, насколько это было возможно в моем арестантском положении, концентрации моих чувств в отъединенную теперь от земного тела сущность, мог я смутно, но различать подлинность физических, плотных очертаний земли, а не довольствоваться надоедливо-доступным: пластилиновостью и гармоничным простором Астрала!

Сабине в это время снился удивительный сон!

В БИБЛИОТЕКЕ ЧУВСТВ

Я прочитал это, свое, случайно разлистнутое по настроению, стихотворение, захлопнул книгу и поставил ее на одну из полок моей астральной библиотеки и призадумался…

Астральная комната, я давно здесь не был, но теперь хорошо владел ее законами, и стоило мне чего-либо пожелать, как это желаемое, возникшее всего лишь, как я называл, «во взмысленном вдохновении», другими словами в осмысленном течении воли, итак, желание являлось в том или другом незамедлительно сформированном образе, такое доступное, невинное и податливое.

Вот и сейчас я сидел в удивительном астральном кресле, какое только могла придумать, вообразить в самом совершенстве, самая гениальная инженерная мысль, там, на Земле.

Кресло реагировало на мое настроение, изменяло цвет и величину своих частей, оно как бы было связано с моим подсознанием, в различных местах своих могло уплотняться даже растворяться до ощущения свободного парения у сидящего, также оно принимало любые конфигурации: усаживало, наклоняло меня в любые стороны…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АСТРАЛЬНАЯ ШАЙКА

ТАЙНА ПУБЛИКАЦИЙ

Паша Мечетов, мой товарищ-литератор, сидел у себя дома, в когда-то наспех импровизированной комнатенке. А сконструировал Павел себе этот свой «литературный сарайчик» (иначе и не назовешь!), попросту отгородив почерневшими досками от огромных ящиков крошечную часть единственной комнаты одноэтажного, мазаного домика, что приземисто располагался, будто «лежа на животе», в овраге многожилищного двора, двора, в котором ютились в подобных же домиках, но с преимуществом — на пригорке, еще четыре семьи.

В Пашином домике всего было три окна: два остались после «реконструкции» — для семьи, а одно, с серебряными пружинами паутин по углам, словно присматривало за писательской деятельностью Мечетова.

Дверь в «литературный сарайчик» закрывалась от занозливой детворы на два проволочных крючка. Обстановка в сарайчике являлась простой: ржавая кровать-одиночка, на которой — ел, писал и спал Паша (к жене на ночь он ходил редко — два раза в месяц), стол, с портативной пишущей машинкой на нем, под целлофановой накидкой, полки для книг на стене до самого потолка, а писательского пространства всего-то оставалось около двух шагов!

Район, в котором жил Павел, был один из самых бандитских в городе. Некогда освобождавшихся от тюремного заключения поселяли здесь, раньше считалось, как бы — неподалеку от города, а теперь город разросся и поглотил этот бандитский притончик.

«Здесь каждый: либо сидит, либо сидел, либо будет сидеть!» — говорил свою крылатую фразу Паша, характеризуя свое место жительства. А попал Мечетов в этот райончик по жизненной необходимости: женился, где-то надо было жить, денег в обрез, в городе жилье дорогое, а здесь — захолустье и дешевизна! Естественно, не каждый сумеет жить среди уголовников!

ПРОСТУДА

Для того чтобы победить астральную шайку, а точнее — ее коллективную волю в Астрале, я должен был не спеша выяснить, как бы исподволь, со стороны подглядывать, созерцать, анализировать то, чем занималась эта преступная группа.

И все это терпение мое могло в какое-то единое мгновение вылиться в один-единственный долгожданный вывод-действие, который озарит мою душу знанием предмета, светом неприкосновенности, ибо то, что понятно, над тем уже не задумываешся, оно начинает восприниматься сразу, целиком, автоматически переходит в своеобразный рефлекс чувств и образов, мыслей, а значит это, понятое, больше не требует затора, траты энергии для овладения им! И тогда, тогда я вернусь в свое земное тело «автоматом» — как говорил мой наставник Иван.

Итак, постепенно приближался я к заветному выводу-действию, к свободе. И в этом начала мне активно помогать Екатерина!

Не знаю, что именно побуждало ее. Видимо, изрядно замусоренная, но все-таки сердечно ощутимая, природная человечность, врожденная чуткость чувств говорили в ней…

Таким образом, мне удалось побывать в Астрале актового зала кинотеатра на одной из магических церемоний астральной шайки Остапа Моисеевича…

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Противостояние! Именно Противостояние воле астральной шайки теперь волновало и полностью занимало мое успевшее стать осторожным воображение.

Нет, Екатерина не предала меня! Она специально взяла на себя задачу опекунства моего друга Мечетова среди своих, чтобы другим этим не заниматься, ибо она же и научила меня, как помочь Паше — избавиться от публикационной атаки на его волю и здоровье, вдохновение, а следовательно и продвижение по ступеням развития. Ведь если бы случилось другое и Пашей заинтересовался кто-нибудь иной из астральной шайки, а это бы рано или поздно, но произошло, тогда не исключено, что я не смог бы уже помочь Мечетову, а коли и сумел бы это сделать, то не с такой легкостью, как после того, чему научила меня Екатерина! Что ни говори, а свой человек есть свой человек! Да, ведь если бы не Екатерина занялась Пашей, а кто другой, то тот бы неминуемо в скором времени добрался бы и до меня, но теперь открывалась перспектива: под крылышком Екатерины Васильевны продолжать мне совершенствовать свою астральную волю, подыскать и подготовить поле для решающей схватки, поле — моей Победы!

Противостояние! Мне необходимо было выполнить удивительно взрывоопасную задачу! Если выразиться образно, то мне надо было все равно что привязать к каждому из членов преступной группы по прочной, металлической веревке, причем привязывать не одновременно, а по очереди, да следить при всем этом, чтобы веревки, волочащиеся за моими врагами, не перепутались между собою, не порвались бы да не были бы обнаружены до того, как я успею запрячь врагов в свою астральную упряжку и погнать их по своему собственному усмотрению, и если таковое потребуется, то загнать до смерти!..

А может, и не до смерти… Не исключено, что, находясь в таком суровом положении, ожесточился я. К чему уничтожать барьеры, в особенности те, которые ты преодолел сам, оглянись, и ты увидишь, как необычайно много людей тоже рвутся и жаждут этих барьеров, что же тогда преодолевать им, остальным, отставшим от тебя людям? Ведь тогда они никогда не смогут возвыситься! Оставь барьеры, ты их покорил не для того, чтобы стать эгоистом! Да, пожалуй, если ты их, эти барьеры — уничтожишь, то всему твоему возвышению придет конец: барьеры отделяли тебя ото всего преодоленного, они характеризовали твою личность, они, будто духовные шлюзы, постепенно поднимали тебя к высотам Божественного духа, — но открой шлюзы, уничтожь их, и сойдет, схлынет в низовье вся накопленная вода первородной, незамутненной мудрости, и ты снова обмельчаешь духом своим и окажешься там же, откуда ты начинал путь свой, только труднее тебе будет подниматься в этот раз, ибо, зная, что тебя ждет впереди, всегда кажется, что ты ищешь неимоверно медленно…

Только тот путь быстротечен, о котором не задумываешься!..

НАУДАЧУ!

За подборку стихов «Память моя…» Игоря Золотова в коллективном поэтическом сборнике «Счастливый сон» отвечала Зоя Карловна, ведьма с основательным астральным стажем. С ослабления ее астральной воли я и решил начать…

Но я не успел! Не успел опередить ведьму…

Поэтический сборник уже вышел в свет, когда я прибыл к Игорю Золотову в гости, Игорь сидел на своем кожаном потрепанном диване, на котором, под шелушащимся дерматином, упруго шевелились кулачищи пружин, они словно поддавали в зад садящемся или встающему с дивана, это я испытал на себе, когда позволил присесть своему астральному телу на параллельный земному миру чувственный образ дивана.

Золотов как раз разлистнул книгу в том самом месте, на котором она была открыта на зловещем экране Магистра.

— Надо же! — опечалился Игорь. — Опечатка! — Он говорил вслух. — Что значит не дали верстки вычитать! Тянули два года, а тут на тебе: надо быстрее, план, авторам рассылать верстки на вычитку — некогда! Вот же суки проклятые! Долбаная страна дураков! — Игорь нервно отложил сборник в сторону и, пошмыгивая носом, нагнулся, взял со стола валявшийся окурок и прикурил его.

ВОСТОРГ ТЕЛА

Юра Божив, мой друг, уже несколько месяцев вместо меня работал директором кинотеатра. Он продолжал жить у Вики, они роднились друг с другом все ближе и ближе…

С каждым днем у них появлялись новые узелки на память о совместной жизни. Эти узелки связывали их взаимоотношения.

То в кинотеатре Вика своеобразно улыбнется, а Юра запомнит эту улыбку, то Юра подаст руку выходящей из автобуса Вике, и она не забудет неповторимую свежесть этого жеста.

А человеческая жизнь так и устроена: важно не просто жить с кем-то, когда-то и где-то, а важно… цветение жизненных узелков на память. Именно они и создают неповторимую гармонию памяти, чувств и образов человеческой жизни, вырастают на почве повседневности и превращают обыденность в цветущую поляну…

Юра все чаще, чем обычно, просиживал за чтением книг, особенно когда Вика, усталая, укладывалась вечерами спать пораньше. Сидя в соседней комнате у ночника, он находил над чем поразмышлять.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЮРА БОЖИВ

КРАЖА СНОВИДЕНИЙ

…Даже когда я пребывал в летаргии, я продолжал вести свой астральный дневник… (Сергей Истина)

…Уборщица Лидия Ивановна сидела прямо посреди площади, что напротив кинотеатра Лесного поселка, на перевернутом ведре. Троллейбусы один за другим останавливались у въезда на площадь, водители выскакивали из остановленных электрических машин и тут же бежали сорвать высоковольтные штанги с проволочных рельсов, они хохотали, натягивали на себя удила веревок, застегивали металлические трубы штанг в специальные крюки на крыше троллейбуса. Потом каждый из водителей начинал толкать свою электрическую машину вокруг площадного памятника Ленину, который грядуще стоял на своем невысоком постаменте, будто с протянутой рукою, обращенной к прошлому. Троллейбусные колеса сами неуклюже поворачивались, машины объезжали уборщицу Лидию Ивановну, эта пожилая женщина отдавала им честь, словно старенький, некогда разжалованный адмирал…

Юра Божив озабоченно выскочил на площадь из кинотеатра. Не добежав нескольких метров до Лидии Ивановны, он остановился, немного постоял, достал из внутреннего кармана пиджака здоровенный брусок мела, нагнулся к асфальту и провел по нему жирную, раскрошенную черту возле своих ног. Затем Юра отпятился на некоторое расстояние от этой черты на асфальте, ненадолго, будто притаившись, вдруг с места рванулся в бег к уборщице. По пути он во мгновенном натиске обеих ног оттолкнулся от меловой черты и вспорхнул в протяжном прыжке. Он перелетел через Лидию Ивановну и плавно опустился на планшет площади, успев на лету развернуться лицом к пожилой женщине, продолжавшей сидеть на перевернутом ведре.

Они, Юра Божив и Лидия Ивановна, долго отстраненно друг другу смотрели в глаза, будто узнавали что-то, догадывались, и наконец Лидия Ивановна активно заговорила:

— У памятника указательный палец отломили и десять копеек в ладошку положили, что будем делать?…

УРОК ПЕРВЫЙ

Как и обещал я Боживу, ровно через неделю земного времени порешил я навестить друга. Но теперь я находился в физическом теле Гриши, председателя кооператива, и если бы вдруг я, хотя бы и украдкой, хотя бы и ненадолго, ушел из его тела, то незамеченной бы моя временная отлучка не осталась: Гриша мог бы натворить для меня непредсказуемых препятствий, хотя бы и то, что он ринулся бы в психиатричку — откуда не так легко мне было бы выйти в необходимый срок на встречу с Наташей, или же, того хуже, он опрометью бы понесся в храм и христианский эгрегор надежно бы заблокировал одержимого для моего посягательства. Да… христианства нельзя путать с Христом.

Что же мне было делать? Как поступить: и встреча c Юрой, и желание увидеть Наташу, с одной стороны, а с другой — Гриша, председатель кооператива, со своими маловерными представлениями и осатанелым до безумия психозом нечистой силы, шкурной неуравновешенностью.

Мне нечего не оставалось делать, выход являлся реальным только один вытолкнуть, вывести Гришу из его собственного тела, пусть он себе постранствует по астральному безграничью, а потом, потом я его обязательно разыщу, верну в данную инкарнацию. Так решил я. И оставалась единственная проблема, это проблема: куда спрятать на время моего отсутствия Гришино тело.

Эту задачу я увидел в разрешении очень легко: я оформил на имя Гриши командировку в один из далеких городов страны. Теперь необходимо было куда-то определить на хранение его земное тело на то время, когда я буду выполнять свои дела в Астрале, чтобы возвращаться обратно как на надежную земную базу, не пугаясь того, что Гриша сбежит, утащится в своем теле неведомо куда и неведомо под какую защиту.

Оставлять председателя у него дома я не решался, ибо это могло вывести на исход, переполошье довольно неприятных последствий: в конце концов Гриша был женат, у него имелось двое детей, две девочки. А потому следовало мне придумать такой вариант, который обезопасил бы меня от непредсказуемых последствий на будущее. Но Юра… заявиться к нему и попробовать объясниться на предмет того, чтобы спрятать Гришино тело в кинотеатре Лесного поселка хотя бы на ночь.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В ОПУСТОШЕННОМ ТЕЛЕ

ПОБЕГ

Когда я возвращался после первого урока моему другу Юре Боживу, урока Космического Сознания, мне не хотелось мгновенно переместиться в просторах Астрала на свою так называемую земную базу, вернуться в Гришино физическое тело, и я не спеша проносился в объеме своего энергетического воображения сквозь картинки Астрала, но теперь восторженно рассматривал их, потому что я верил, я знал: не одинок я буду скоро в своем заключении, друг на пути ко мне.

Я находился в не очень высоком плане Астрала, и, может быть, потому и не очень желалось увидеть какие-нибудь знакомые мне энергетические очертания, образные состояния.

И тут-то мне и заметилась знакомая фигура среди блуждающей астральной энергетики, и я остановился, чтобы получше разглядеть ее, и я узнал ее, но чтобы убедиться в правоте своего восприятия, я приблизил эту астральную сущность легким волевым движением к себе, и мне это доступно удалось.

«Людочка», — взмыслил я, чувственно обращаясь к астральному образу, возникшему возле меня крупным планом.

Астральное тело Людочки узнало меня, она почувствовала знакомую энергетику.

ЛЮДОЧКА

Когда я вышел в Астрал, мне вспомнилось: при встрече с Людочкой на ней была тюремная одежда…

В теснине земного тела, когда я озабоченно и слепо ютился на планете физического плана, в те мои суровые и сонливые ученические времена на Земле — очень я боялся тюрьмы. Боялся, даже когда предчувствовал Астрал, и уже ощущал пластичную силу Космического Сознания. Но совершая астральные полеты, осваивая мир тонкой энергетики, стал страшиться тюрьмы еще упорнее…

Осваивая просторы космической свободы, я не хотел, чтобы мое земное тело очутилось в камере, в каменистой или бетонной ячейке социальной воли.

Позже я стал понимать: мне восторженно нравилось мое существование в образах, человеко-ветреное парение мысли, и я вовсе не хотел закрепощать свое, и без того отягощающее меня земное тело еще более, нежели то предоставила мне природа моего происхождения.

Я так редко пребывал на свободе…

ОДЕРЖАНИЕ ЛЮБВИ

В тот день, когда я разговаривал с Наташей по телефону, когда я впервые овладел земным телом председателя кооператива, я обещал своей любимой посетить ее дом под видом работника кооператива: укрепить дверной проем.

Но по теснине сложившихся обстоятельств и потому, что я понимал, видел то главное, которым следовало заниматься в первую очередь, ибо оно могло привести меня и Наташу к нашей встрече не на короткое время в тумане предчувствия, а навсегда, я не пришел в назначенный день.

Но теперь, когда мелодика моих чувств к любимой перестала быть заглушаемой аккомпанементом событий, застенки ожидания встречи расступились передо мной.

И ринулся я к телефонному аппарату, и снова договорился о своем приходе.

Гришина командировка истекала через три дня, и я должен был спешить уладить все что только можно.

СКАЗКА О ЛЮБВИ

Выпуклое синеющее небо зависало над морем. Солнечный диск будто на цыпочках еще пытался выглядывать из-за водного горизонта. Изредка доносились сонливые крики чаек. Молодой человек, в джинсах и кроссовках, в распахнутой рубашке, настойчиво поднимался на вершину крутого скалистого берега, усеянного невысокой растительностью. Тропа, по которой он шагал и делал прыжки с камня на камень, извиваясь, шарахалась от кустов, но все-таки тянулась вверх.

Когда молодой человек закончил свое восхождение, небесная синева потемнела, прохладная свежая темень опускалась повсюду. Человек у самого краешка плато, у обрыва, падающего в море, он стоял, широко расставив ноги, во весь рост и долго обдумывал что-то.

Слева, поодаль от него, неподалеку от места, где начиналась его тропа, там, внизу, разноцветились огни людских жилищ и развлекательных заведений.

Когда совсем стемнело и серебристая звездная пыль зависла над его головой, силуэт его фигуры ожил, начал, громко подкрикивая в море, декламировать стихи:

УРОК ВТОРОЙ

— А теперь слушай меня внимательно, — чувственно признес я Боживу.

— Постой, Сережа, — взмысленно остановил меня Юра.

— Ты о чем-то хочешь спросить?

— Да, мне надо посоветоваться. Я многое уже начинаю понимать и даже без волнения воспринимаю наше общение.

— А что, раньше было страшно?

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

СУЕТА

ДРУГ ДЕТСТВА

— Надежда Михайловна… Мама, вам чаю принести? Вы будете чай пить, Алексей Константинович? — заботливо спросила Наташа.

— Наташенька, ты не беспокойся, — тут же отозвалась мама, — иди к Сабинушке, я сама подам чай.

— Ну что вы, мама, у вас гость.

— Нет, нет, я сама, — встав с кресла, твердо и убедительно подытожила свое заверение мама. — Этот гость не совсем обычный, гость моего детства, — улыбнулась она в сторону Алексея Константиновича.

— Да уж, это точно, — немного застеснялся Алексей Константинович и приятно разулыбался.

РАЗМЫШЛЕНИЯ ДУБИНИНА

Во второй половине дня возле кинотеатра Лесного поселка настороженно скользнули тормоза милицейского мотоцикла с коляской.

Участковый милиционер капитан Дубинин вытащил ключ зажигания, и мотоциклетный мотор выстрелил еще раз в два ствола глушителей и, словно поперхнувшись газами, умолк.

Дубинин расстегнул шлем, стащил его с головы, пригнулся, осматриваясь по сторонам, и положил шлем на сиденье коляски, затем натянул на спинку сиденья дерматиновую накидку. Теперь капитан милиции ловко спрыгнул с мотоцикла и еще раз пристально огляделся по сторонам.

— Здравствуйте, товарищ Дубинин! — восторженно, будто отрапортовала, сказала уборщица кинотеатра Марина Ивановна, которая только что выглянула из-за широкой входной металлической двери кинотеатра на площадь, чтобы удостовериться, кто прибыл, но, узревши участкового, она обрадовалась и теперь выскочила, ловко придвинув за собой дверь, на ступеньки кинотеатра. — Что новенького, Василий Васильевич? Никак дело новое заимели?

Дубинин сурово посмотрел на Марину Ивановну и на секунду бегло оглянулся назад.

А ЧТО, ЕСЛИ…

— Папочка, ну чего они не звонят? Уже который час? — поинтересовалась Викина дочь Оксанка у Божива.

— О-о, вот те раз, у меня часы стали, — огорчился Юра, глянув на свои наручные часы. — Оксанка, — позвал он.

— Что, папочка?

— Посмотри в зале на будильник, а я пока яичницу дожарю.

Девочка выбежала из кухни, с минуту ее не было.

МАГИЧЕСКИЙ СОВЕТ

— Алло! Иван, ты?

— Да, это я. А кто это звонит?

— Как тебе сказать… ну, в общем-то это я — Сергей… Истина.

— Сергей? — в трубке установилось молчание.

— Иван, ты меня слышишь?